Sabrie
carpe diem
Название: Нерассказанная сказка
Переводчик: Sabrie
Бета: Orava
Канон: Красавица и Чудовище (1991)
Оригинал: здесь
Размер: драббл, 998 слов в оригинале
Пейринг/Персонажи: Чудовище/Белль
Категория: гет
Жанр: романтика, hurt/comfort
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Последний лепесток опадает, но волшебного превращения не случается. Чудовище ранен, и никто не может сказать, что ждет его впереди.

Он уверен, прикосновения ее маленьких рук — всего лишь галлюцинация воспаленного сознания. Когда боль и усталость уступают место спокойному сну, он грезит о ней.

Белль, промокшая под дождем, отчаянно просит его о чем-то, ее карие глаза темные и такие красивые. Тяжелые тучи над ними разряжаются громом. На Белль изящное золотое платье, свободная мерцающая ткань обнажает бледные плечики, волосы забраны в простой и элегантный пучок. Солнечный, зимний день. Морозец разрумянил ее щеки, и Белль улыбается.

Когда Чудовище, наконец, просыпается, она сидит рядом с ним – и это не сон. Ему требуется всего мгновение, чтобы понять, что все время, пока у него была лихорадка, она была с ним. Синяки под глазами выдают ее. Он улыбается искренне, по самые клыки.

— Белль. Ты устала. Пожалуйста, тебе нужен отдых...

— Теперь, когда ты поправился, и я отдохну, — обещает она. – Его сердце пропускает удар, когда Белль наклоняется и прижимается губами к его покрытому шерстью боку, оставляя там поцелуй.

В течение следующих трех дней он восстанавливает силы и возвращается к привычному распорядку дня. Депрессия давит на него, но он не хочет отягощать ею любимую женщину, оставшуюся на его стороне, несмотря на смертельную опасность. Двадцать первый год со дня его рождения прошел, и теперь он навсегда останется монстром.

Но Белль слишком проницательна, чтобы купиться на эту уловку. Они сидят перед камином, книга, которую они лежа читали, вернулась на свое место. В глазах Белль отражаются танцующие на бревнах язычки пламени. Она закрывает глаза. Он боится ее следующего слова, потому что она выглядит как женщина, которая готовится начать трудный разговор. Он знает, что для нее настало время вернуться в деревню и зажить своей собственной жизнью. Когда она смотрит на него, он видит в ее глазах совсем вполне ожидаемую внутреннюю борьбу.

— Чудовище, могу я спросить, почему ты такой грустный?

— Потому, что нуждаюсь в тебе? – тихо спрашивает он. Белль ждет, не отводя от него взгляда. У него нет ни малейшего желания обременять ее трагедией, случившейся по его же глупости. – Ты дала мне намного больше, чем я смеял надеяться, ты сделала меня счастливым, но время, когда я мог предложить тебе взамен такую же радость, ушло.

Белль удивляет его, потому что начинает улыбаться.

— Если бы я только могла знать, что заставляет тебя думать, будто в мире есть место только для боли! Ты и мой отец живы. Наши друзья живут в замке. На дворе почти весна... и пока она не пришла, у нас есть целая библиотека приключений, чтобы не бояться холода.

Он качает головой. Конечно, она даже не думает о том, чтобы остаться здесь с приходом весны.

— Я ценю твое предложение составить мне компанию, но тебе нужно возвращаться домой. Тебе не место в этом мрачном, затхлом замке.

— Замок мрачен, потому что закрыты шторы, и затхл, потому что ты никогда позволял Когсворту проветрить его.

Оптимизм и практичность Белль напоминают ему о мечтах, когда он осмеливался представлять, что, освободившись от проклятия, влюбляет ее в себя, в лучших традициях так обожаемых Белль романов. Фантазии прошлого, но слабая надежда до сих пор живет в сердце.

— Ты не понимаешь, — с горечью говорит он. – Для меня слишком поздно.

Белль кладет руку на его лапу, на ее нежном лице появляется выражение беспокойства.

— Как это возможно?

— Я не всегда был чудовищем, Белль, — признается он, желая, чтобы она осознала, какое безрадостное будущее ожидает его. — Я родился принцем и вырос среди роскоши. И я был жестоким, черствым и бессердечным... и я разозлил волшебницу.

— ...которая изменила твой облик, — продолжает Белль, знакомая с подобными историями. – Но проклятие может быть разрушено.

— Она дала мне время до моего двадцать первого день рождения, чтобы исправить все ошибки. Это была ночь, когда Гастон вместе со своими людьми вторгся в замок, — он видит, как Белль пытается понять смысл его слов, и его сердце болит, потому что она любит истории про волшебство, но в это раз нет никакой надежды. Она сжимает его лапу, хотя он и не заслуживает сочувствия.

— И как ты должен был исправить свои ошибки?

Меньше всего Чудовищу хотелось, чтобы Белль чувствовала себя виноватой перед ним, поэтому он успокаивающе улыбается ей.
— Это уже не имеет значения, Белль. Ты уже никогда не увидишь меня другим.

«Как странно, — думает Чудовище, — что мне больше не хочется отстраниться , когда она поднимает руку, чтобы погладить мою гриву».

— Я вижу человека, который иногда бывает застенчивым, который любит слушать мои любимые истории и дурачится со мной в снегу. Он темпераментен и немного эгоистичен, но он отличает хорошее от плохого и учится на своих ошибках. И мне бы очень хотелось знать, почему он считает себя не достойным дружбы, привязанности и любви...

Сияние ее карих глаз поражает его, как и красота ее улыбки. Поистине, она заслуживает своего имени.

Он не позволяет ей закончить.

— Не говори о любви... говори со мной о чем угодно, кроме любви.

— Потому, что ты больше не командуешь армиями как принц? Потому, что моя лошадь бельгийской породы? Чудовище, я люблю истории про рыцарей на белых конях, но любовь — это нечто большее, чем влюбленность с первого взгляда и злые мачехи, — говорит Белль, очерчивая пальцем его губы. Он едва может вспомнить, когда получал удовольствие от подобного прикосновения, и никогда ещё его не касалась женщина, значащая для него так много.

– Истории о любви — это истории о поиске, порой чего-то неожиданного. И я нашла тебя.

Пламя в камине освещает ее фигурку, и Чудовище впервые начинает верить, что она намерена остаться рядом с ним. Их первый поцелуй – осторожный и робкий, он прижимается к ее губам, и Белль целует его. Он горячо, но нежно отвечает ей взаимностью. Он не знает историй, которые оканчиваются тем, что прекрасная девушка обнимает монстра...

Может, они напишут свою собственную.


Название: Всего лишь девчонка
Переводчик: Sabrie
Бета: Remi Lark
Канон: Однажды в Сказке
Оригинал: здесь
Размер: мини, 2,142 слов в оригинале
Пейринг/Персонажи: Румпельштильцхен/Белль
Категория: гет
Жанр: романтика
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Через несколько лет он планирует превратить бедную служанку в принцессу. Разве ему не может быть любопытен обратный процесс? Эксперимент. Ничего более.

Она всего лишь девчонка.

Вот, что говорит себе Румпельштильцхен, когда называет ее своей ценой. Даже любимая дочь мало значит, когда дело касается безвыигрышной войны — особенно против огров. То, что она понимает это раньше своих мужчин, говорит о её разумности, и Румпельштильцхену это нравится.

В его Замке будет одиноко, и будет неплохо, если она найдет, чем себя развлечь. Он, конечно, не станет утруждать себя и делать её жизнь приятной; на самом деле он уже представляет, как будет выглядеть это дорогое золотое платье после ночи, проведенной на полу в темнице. И через неделю. И через месяц. И какие тряпки останутся в конце.

Через несколько лет он планирует превратить бедную служанку в принцессу. Разве ему не может быть любопытен обратный процесс?

Эксперимент. Ничего более.

И если эта девушка готова принять свою судьбу с высоко поднятой головой... так тому и быть. Румпельштильцхену интересно, насколько хватит её гордости.

(Хочется верить, что надолго, чтобы было чем согреться холодными ночами, хихикая, думает он).

Требуется немного больше времени, чем обычно, чтобы найти в её глазах страх. Он глубоко спрятан, похоронен под облегчением от его обещания избавить их городок от огров и... любопытством? Не имеет значения. Он видит знакомый страх и доверяет ему больше, чем обещанию в верности, когда она соглашается на сделку.

Девушка принадлежит ему, чтобы она сама себе там не думала, и Румпельштильцхен уже знает свой следующий шаг.

— Это навсегда, дорогуша, — говорит он, убедившись, что условия ясны.
Не самый хитрый трюк, чтобы получить желаемое, и он не станет терпеть хныканье под своей собственной крышей. Это должно стать для девушки простой истиной.

Она сухо кивает и позволяет увести себя из зала.

Всего лишь глупая девчонка.

Румпельштильцхен напоминает себе это снова и снова в первые недели, когда он привозит свою новую служанку в Тёмный Замок. Она всего лишь тоскующая по дому девушка, осознавшая, что заключила сделку, которой не поняла.

Он мог даже посочувствовать, правда. Если бы эта жалкая маленькая служанка не портила ему ночи.

Это была его вина, разумеется. Он забыл уточнить, что нуждается в тишине намного больше, чем в убранных комнатах. Румпельштильцхен даже раздумывал отправить ее назад в Авонлею, если бы не подозрение, что она делает это нарочно.

Она умная, эта Белль. Может, недостаточно умная, чтобы додуматься до такого, но как он может быть в этом уверен?

Поэтому каждый вечер Румпельштильцхен стискивает зубы и страдальчески вздыхает. Не то чтобы она уклонялась от своих обязанностей или пряталась в темнице весь день, нет, он не может сказать, что она нарушила их сделку. Девушка оказалась весьма полезной. Она делает чай и готовит легкие блюда, когда у него есть настроение отведать пищи. Что-нибудь совсем простенькое, и становится понятно, что она видела печь только мельком. Но она не избегает своих обязанностей.

Может ее стряпня и не самая лучшая, но вполне съедобная. Наверное, всё дело в практике, она ведь готовит для себя, когда он слишком взволнован, чтобы усидеть на месте больше получаса.

Так что у него есть служанка; комнаты в Тёмном Замке теперь сияют чистотой, и ему больше не нужно наколдовывать себе солому. Она даже не боится пересекаться с ним при необходимости, и она говорит, даже если это только раздраженное тихое «пожалуйста», когда ему даже не приходит в голову поблагодарить её.

Было бы неплохо, совсем неплохо иметь при себе это живое маленькое создание — если бы у неё уже не было своего дома. Очень-очень далеко отсюда, и она хорошо знает это.

(«Это навсегда, дорогуша», — он действительно имел это в виду).

Так что она трудится весь день, маленькая фигурка в золотом платье кружит по его Замку, подолы ее юбок промокли и испачкались. Румпельштильцхен ждет, когда она начнет жаловаться и требовать лучшего отношения или, по крайней мере, удобной одежды, чтобы отказать ей. Но она не просит, и он ловит себя мысли об этих мелочах.

Как он должен провести эксперимент, если условия совсем не такие, как он ожидал?

Но нет. Девушка согласилась быть его служанкой, и она прекрасно знает, что её могла ожидать более страшная судьба. Это не такая уж тяжелая ноша — заботиться о его поместье, когда магия делает всё остальное. Самая трудная обязанность — это следить за чистотой полов, и худший беспорядок, который ей пришлось убирать, остался после того, как она порезала ладонь, нарезая овощи для обеда.

Румпельштильцхен, конечно, сразу это выяснил. Человеческая кровь, особенно свежая, обладает своей магией, которую не смыть водой. Он так и не притронулся к тарелке, отказываясь от любых объяснений, несмотря на неё вопросы. Он даже думал предложить исцелить ее порез, но рассудил, что он должно быть не такой глубокий, раз она не плачет.

Потому что эта девушка могла плакать. Ах, да, она могла! Как только вся работа была переделана, она уединялась в темнице и плакала, плакала, плакала.

Румпельштильцхен забыл, сколько слёз может пролить женщина.

Это было подлостью с ее стороны. Она не устраивала истерик и не обвиняла в лицо.
Не давала ему повода жаловаться. Только эти бесконечные и несчастные всхлипы. Румпельштильцхен хотел бы знать, что за магию она использовала, чтобы заставить его обращать внимание на ее тихий плач даже за прялкой (разумеется, никакой, но сквозняки, гуляющие по коридорам, доносили чертово эхо до его ушей). Её плач сводил его с ума. Он уже скучал по своему тихому, пыльному, заросшему паутиной, одинокому Замку. Всё лучше, чем рыдающие девушки в темнице!

Он должен пойти туда и... и...

Накричать на нее?

Напугать её до смерти?

Чтобы она плакала днём и ночью, вместо того, чтобы позволять ей верить, что он не слышит ее страданий?

Это, кажется, совсем не в его интересах.

Поэтому Румпельштильцхен снова стискивает зубы и пытается игнорировать её плач. Это безнадежно, конечно, но пока он не придумает, как немного утешить её, чтобы это не выглядело, будто он сдался, он ничего не может поделать.

Он начинает жалеть, что вообще привез её сюда.

Глупая, наивная девчонка!

На мгновение Румпельштильцхен видит перед собой лишь красный туман, когда понимает, что его служанка — его служанка! — бросила ему вызов, освободив пленника. И позволила тому унести один из его артефактов! Невольно, но это все еще была ее вина.

И разве она умоляла о пощаде?

Конечно, нет!

Хорошо, что в Замке больше не было слуг, иначе она подняла бы бунт. Её отцу следовало доверить ей вести армию, а не наряжать в красивые одежды и держать рядом с собой.

(И какое красивое было платье. Почему она не просит новую одежду!).

Но нет. Единственное, о чём она просила — защитить её друзей и семью. Ничего для себя! Даже сейчас, когда она должна стоять перед ним на коленях!

(И целовать ему ноги? Нет. Только не это).

Но ее следовало наказать.

Триста лет, и никто еще не посмел ослушаться его! Никогда! Этого не должно было произойти. Просто не могло. Что, она думала, должно случиться, когда он обнаружит, что она позволила пленнику сбежать? Разве она не слышала полные боли крики, разве не она отмывала окровавленные фартуки? Как он должен реагировать на воровство, а это определенно воровство — освободить его добычу и дать ей улизнуть!

И почему, о, ну почему она не сбежала вместе с вором? Его гнев немного утихает, когда она стоит перед ним и смотрит в глаза. Никто не решался на подобное десятилетиями. Она немного дрожит, но не отводит взгляда. На кону судьба её народа, и она достаточно умна, чтобы предвидеть, что за её бегство расплачиваться придется им, но только долг заставит её вымаливать у него прощения.

Она не растеряла гордости, даже в рваной одежде.

Румпельштильцхен думает сломить ее. В своем воображении он представляет, как она прячется по тёмным углам его Замка, слепая и глухая ко всему, кроме его приказов. Он может сделать это. Он должен сделать это.

(Он помнит глумящихся над ним солдат).

(Он помнит, как его заставили опуститься перед ними на колени).

Он рычит на девчонку (проклиная свою помять) и объявляет свой приговор.

О, она могла бы стать замечательным почтовым голубем. Читала бы его сообщения. Возможно, даже отказывалась бы улетать, до тех пор, пока он красиво не сформулировал бы свои мысли. Он видел, как она хмурится, увидев криво составленные предложения.

Или он мог бы превратить её в настольную лампу.

Но он нуждается в горничной больше, чем в дорогой безделушке.

Даже если она слишком много плачет.

Такая любопытная девушка, в самом деле.

Девушка должна быть измученной, после того, как он взял ее с собой в Шервудский Лес, а вместо этого она выглядит воодушевленной. И улыбается. И касается его. И говорит, что он не так ужасен, как она думала.

За долгие годы, Румпельштильцхен научился различать фальшь, но её слова искренни. Она на самом деле говорит то, что думает. Он не был бы так удивлен, подожги она Замок. Что с ней не так?

Найти ответ, пока они находятся в одной комнате невозможно, поэтому Румпельштильцхен отставляет её наедине с её подарком. Он надеется, что она не догадается, что он материализовал все эти книги и организовал библиотеку, пока они поднимались по лестнице. Если он будет долго думать об этом решении — вознаградить ее, когда только сегодня утром намеревался наказать — ему придется также подумать о том, что она сделала, чтобы заслужить это. О том, что она не позволила ему совершить серьезную ошибку.

У вора должен был скоро родиться ребенок, и Румпельштильцхен верил, что тот заслуживает быть отцом, даже если крал и лгал (и делал вещи похуже), чтобы спасти его.

Он не чувствовал бы себя виноватым, если бы убил Робина Гуда, не зная о ребенке. Не его вина, если человек не решился прийти и попросить помощи — или, Румпельштильцхен поправляет себя, заключить сделку. Но... всё же лучше, что все получилось так, как получилось.

И всё благодаря его смотрительнице — храброму и ужасно наивному созданию.
Она действительно верит, что он пощадил вора из милости. Разве только из милосердия к самому себе! Мысль, что он едва не оставил ребенка сиротой, до сих пор заставляет его поеживаться.

Но Белль видит только его поступки и судит по ним.

Такая наивная. Намерение — вот, что имеет значение.

Но он не скажет об этом своей маленькой смотрительнице, и почему-то Румпельштильцхен уверен, что больше не услышит, как она плачет. (Это стоило потерянной волшебной палочки!). И эти её улыбки: он совсем не против увидеть их вновь. Возможно, можно добавить немного разговоров, когда он будет не против услышать чужой голос.

Это не было условиями их сделки, но он привык потворствовать своим желаниям. И вполне справедливо, что он заплатит ей за это, не так ли?

Тихонько улыбаясь самому себе, Румпельштильцхен материализует из воздуха платье, которое приготовил еще неделю назад, и, подумав о её путешествии через лес, новенькие туфельки. У него, наконец-то, появился повод отдать их ей, и, после теплого плаща, который он вручил ей перед поездкой, она не должна увидеть в его жесте ничего странного. Хотя, пожалуй, стоит кое-что добавить. Румпельштильцхен хмурится при виде скучной коричневой юбки — напоминание, что она всего лишь служанка в его доме — и со взмахом руки ткань окрашивается в насыщенный синий.

Цвет ее глаз, думает он.

Это самое яркое воспоминание, которое приходит на ум. Взгляд её глаз, когда она решила обнять его.


Название
: Возвращение Персефоны
Переводчик: Sabrie
Бета: WTF Beauty and the Beast 2016
Канон: Греческая мифология
Оригинал: здесь
Размер: мини, 2,116 слов в оригинале
Пейринг/Персонажи: Аид/Персефона, Гермес
Категория: гет
Жанр: романтика, ангст
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Аид боится прихода весны.


Её руки гладят шерсть пса, три головы покоятся на её коленях. Даже Цербер успокаивается в её присутствии - красивой, тихой юной девы в золотом шёлке.

Лунный свет и солнечные лучи переплетаются в её волосах, что ниспадают на тонкий шёлк платья. Глаза её, прозрачные и светлые, как вода, кажутся такими чужими в этом тёмном царстве.

И он? Её Повелитель, её Хозяин? Владыка Смерти, восседающий на троне из шипов. Он смотрит на неё спокойно, руки величественно лежат на подлокотниках, глаза темны, в них плещется сила, и Персефоне кажется, что их взгляд прожигает её насквозь.

Она не смотрит на него. Тёмный Бог. Муж. Похититель. Совратитель. Искуситель, укравший ее невинности, законный супруг. Её пальцы рассеянно перебираю шерсть, взгляд устремлен в темноту, подбирающуюся к подолу платья. Тьма ещё не поглотила её. Пока ещё нет.

Он встает и направляется к ней. Ужасный, коварный, порочный. Персефона мысленно проклинает его, а он смеётся, равнодушно и устало. Что ему проклятия? Он сам проклятие. Одно только его имя вызывает страх. Он забирает души, бессмертные души в самые глубины своего царства.

Аид, Повелитель Смерти, Властелин Подземного Мира лучше других знает о проклятиях.

Теперь он пытается понять нечто яркое и чуждое для него. Сияющий свет, поселившийся в его владениях, чья мощная песнь обжигает его мертвую кожу. Она - несущая свет, и кожа её сияет. Она сама и есть свет. Чистейший, непоколебимый, уничтожающий. Когда её глаза – синие как океан – скользят по темным залам его дворца, их свет притягивает самые тёмные души. Они зовут её, танцуя на кончиках её пальцев.

Прикоснись к нам, прикоснись к нам, поют они. Мы так долго пробыли в темноте. Прекрасное дитя, ты должно прикоснуться к нам.

Губы Персефоны, красные словно семена граната, что обрекли её на месяцы тьмы, шевелятся. Она взывает к свету, Дитя Земли. Бледными руками тянется она к нему, черпает пригоршнями из самых темных уголков, что скрывают его. Подносит к груди, позволяя проникнуть под кожу и поселиться в своём сердце.

Ребёнок. Такая невинная. Ещё не женщина. Иногда Аид думает о ней в этих выражениях. Она, наверное, едва ли понимает, какие отношения связывают мужчину и женщину. У неё блестящие и невинные глаза, которые сияют подобно Селене напротив Урана. Нимфы, которые обычно играли с ней на Свету, вплетали ей в волосы цветы, Персефона до сих пор носит их аромат, жестоко напоминающий ей, каково это - быть частью того мира... Ловить поцелуи Гелиоса на своем лице, танцевать с Музами, обнимать Богиню Плодородия, когда под ногами распускаются цветы.

Богиня Плодородия, которая теперь скорбит по ней – плачет горькими слезами над дочерью, омывая землю солью; сухая земля, мертвая и пустая, как его царство – хранила Персефону в безопасности. Взор Зевса, наполненный желанием, никогда не падал на неё. Похоть не сгубила этот нежный цветок.Богиня Плодородия держала Персефону взаперти, подальше от любопытных, которые едва увидев, возжелали бы её.

И тогда он думает – он, Бог Аид, несущий смерть, думает, что Персефона похожа на искусительницу. Лисица. Серена его сердца. Она думает, что проклята, но никогда не задумывалась о проклятии его бессмертной жизни. Что за жизнь это будет, без её ярких глаз? Пустая и горькая... пустая без неё, бессмысленная... как бессмысленно всё было прежде. Иллюзия бессмертной жизни.

Когда делит с ним постель, в ней теплится лишь искорка страсти. На мгновение Персефона цепляется за него, и он чувствует холодной кожей её дыхание. Она дрожит, сопротивляясь желанию, но дыхание становится прерывистым. Она словно умирает в его руках – как умирает всё в этом проклятом, промозглом мире. Аид не может заставить её снова испытывать это. Персефона смотрит в сторону, открывая ему свое тело, но не разум. Мыслями она погружается в воспоминания, возвращаясь к зелёным лугам своей юности, мечтая о цветах. Аромат, впитавшийся в ее кожу, опьяняет, вспышка страсти тускнеет и умирает... она тоскует по тому времени, и Аид не знает, что делать.

Он старается не касаться её сейчас. Аид думает, что сгорит в пламени. Его кожа так долго не видела света... Что будет с ним, если он попытается ухватить его своими холодными пальцами?

Свет танцует на её коже, и с каждым днем сияет всё ярче и ярче, пока Подземное Царство – его жизнь, очаг, его дом - пытается заставить её отвернуться от матери, от мира солнца и цветов, и маков, цветущих по весне. «Свет, - нашептывает Аиду голос, - не для тебя... кто ты? Проклятый на вечный мрак».
Но... Думает Аид, смотря на нее, свою юную невесту и Королеву. Но-

Теперь она стала другой. Её движения стали медленными и острожными, он сразу заметил это. Аид научился подмечать любое её неуловимое движение. Всё в его юной невесте – родственной душе, жены, сирене – неуловимое. Раньше её поступь была легкой и воздушной, шаги ребенка, теперь же Персефона двигается медленно и задумчиво, отягощенная вещами, которые временами беспокоят взрослых, даже Богов.

Но это что-то другое. Свет в её глазах горит страстным пламенем. Он вырывается из груди радужным потоком, и одно прекрасное мгновение развевает окружающий холод, чтобы вновь вернуть к ней, и к ней одной. У Аида есть на счет него свои планы, но это не его время.

- Мой Повелитель? – нежно зовет Персефона, и голос её звенит Весной. Вечная Дочь Солнца, обрученная с Тьмой. Какая ирония.

Они зовут ее, Аид видит это в её глазах. Её мать поет, и земля оживает: повсюду распускаются цветы, разливается буйство красок и свет – радость Матери, зовущей дочь, чтобы прижать к своей груди.

Он кладет руки ей плечи, прикрытые тонким шелком. Аид удивляется, что его ладони не обгорели. Но, даже если бы руки его охватило пламеня, он не думает, что смог бы отпустить её. Она его. Так было предопределено Судьбой задолго до того, как он сделал первый вздох, вечность назад, прежде чем он увидел её под деревом в Свете её Матери.

В глазах Персефоны плещется песня. Песня Весны. Каждое солнцестояние, она взывает к ней, вдыхает в неё жизнь. И каждое следующие солнцестояние смерть возвращается к Персефоне, заявляя права на свою невесту. И она не противится зная, что такова её судьба.

Аид замечает, как вплетенные в её волосы цветы оживают, яркие, изумительные синий, и пурпурный, и красный...

Лёгкие отблески из самых темных уголков его владений, золотой пылью осыпаются на пол. Материнская путеводная нить для своего дитя. «Отпусти её, - поёт она Аиду, и пылинки танцуют около их ног. Он не ослабляет хватки. - Она теперь моя».

Цербер, гордый страж, рыщет вокруг. Принюхивается, изучая землю, и рычит. «Нет, ты не можешь забрать ее, - мысленно говорит, шесть светящихся глаз-бусинок сердито смотрят на свет. - Потому что она наша».

Если бы это было в его власти, Аид не отпустил бы её. Он бы притянул Персефону в свои объятия и потушил свет, пока не останется ничего, кроме тьмы и их самих. Но это стало бы нарушением сделки, по которой Персефона погода проводит у него, а потом возвращается к своей Матери. Такова была сделка, которую Аид вынужден соблюдать.

Гермес – молчаливый мальчишка посланник – уже прибыл на крыльях света, его таларии коснулись земли. Его лукавая улыбка, так напоминает Зевса. Он спокойно наблюдает за обменом. Весна подождет еще мгновение...Гермес даст им время. Он обманщик, но не жесток. Гермес озорно улыбается. Он смеется нал глупым влюбленным Повелителем Мертвых. «Бедный, бедный мужчина! – думает он, - какой же ты дурак», не замечая рычания Цербера, обнажившего жёлтые и острые зубы.

Аид не обращает на это внимание. Не сейчас. Он держит в объятиях свою любимую, что сияет подобно звёздам, прежде чем погаснуть, прежде чем колесо жизни сделает оборот, и солнце превратится в белого карлика. Жизнь возвращается к ней, разливая по телу тепло, Аид ощущает его своей кожей.
- Я буду ждать, - говорит он, притягивая Персефону к себе. Она замирает, подаётся назад. Аид скользит губами по её коже, Свет и Любовь обжигают. Ох, будь ты проклят, подлец. Демоны тебя раздери, Эрос... как смел ты пронзить своей стрелой лишь одного меня?

- Мой Повелитель... Аид...

- Вечность. Вернись ко мне, - Аид выпускает её из объятий, и боль терзает его. Он отворачивается, не желая больше смотреть на неё. Больно каждый раз, когда она переходит из Мира Мертвых в Мир Живых. Нестерпимая боль разрывает душу, которая, как он думал, умерла очень давно.

Персефона не отвечает, и он знает, что она уходит, поднимаясь по длинной черной лестнице, залитой светом, всё поёт в её ожидании. Гермес летит вперед полный радости, предвещая возвращение Персефоны. Ступени лестницы утопают в свете. Ах, ступени будут петь, иди к нам. К свету... к свету...

- Мой Повелитель... – шепчет голос. Аид думает, что сошёл с ума, пал несчастной жертвой Эриды. Он оборачивается и видит Персефону. Это не иллюзия, не плод безумия. Это она, его юная Невеста, его Жена, Дитя Весны, Королева Мертвых.

Не говоря ни слова, она подходит к нему, и её свет ослепляет Аида. Сокрушает. Необыкновенное сияние жизни окутывает его и ему хочется петь. В изумлении петь с радостью и светом. Аид наматывает на пальцы локоны Персефоны.

Это жизнь. Сама жизнь.

Её губы горят, когда касаются его губ, со страстью и безмятежностью, что шепчет, - «всему своё время. Скоро... скоро... да, да, скоро всё вёрнется на круги своя. И я счастлива... чудо счастья...»

Подушечками пальцев она очерчивает его губы, оставляя на них вкус весны. В темноте, среди холодной мертвой зимы, он будет помнить вкус весны. И думать о ней.

- Персефона, - произносит он, и ни слова больше. Она улыбается ему – уже женщина, Лисица, Серена – и отворачивается. Свет зовёт её, и она не может противиться ему, но обернувшись, Персефона смотрит на него так, как никогда не смотрела раньше. Обещая вернуться в его объятия, вернуться к нему со вкусом весны на своей коже.

Аид возвращается на место, улыбаясь, пока тьма поглощает свет. Тьма тоже будет здесь, когда Персефона вернётся. А он будет ждать её возращения, что ещё ему остается делать? Она – часть его души, его юная невеста.

Улыбаясь, Аид – Повелитель Мертвых, Правитель Подземного Царства – садится на трон из шипов. Он смотрит во тьму, и мечтает о свете, который скоро вернётся к нему.

Холод вновь касается его кожи.

Foreknowing all bounds of passion, of power, of art,
Mastered but could not mask his deep despair.
Even as she turned with Hermes to depart,
Looking her last on her grim ravisher
For the first time she loved him from her heart.

- Alec Derwent Hope.

@темы: ouat, ФБ, мои переводы, fanfiction